Мы не виделись 10 лет

Простыни могли бы быть желтыми или в пятнах, но Катя строго следила за чистотой отцовского белья и раз в две недели приходила с большим клеенчатым пакетом. С той же принципиальностью она каждую пятницу приносила ему запас продуктов (хотя ему нужны были только сигареты), заново гладила его немногочисленные вещи. Когда часы на стене замирали - вставляла в них свежие батарейки. Эти телодвижения оставляли его безучастным - он редко ел, а перемену во времени отмечал по тому, как дальний угол комнаты превращался из желтого в оранжево-малиновый, а после и вовсе терял цвет. Он никогда не просил, чтобы к нему ходили.

Десять лет назад отмечали рождение Ниночки. Взяв девочку на руки, он вглядывался в ее блуждающие глаза и внезапно так сильно сжал пальцы, что младенец надрывно заголосил, а вместе с ним вдруг заплакал и он. Все на мгновение растерялись, а после резко переполошились: Лена, бывшая жена, выхватила Ниночку из его рук и торопливо сунула Кате, Катя, сидевшая в кресле, виновато улыбалась, словно это она послужила причиной для внезапных слез. Затем все быстро зашутили, заагукали, заговорили про мужскую неловкость и сентиментальность. В ушах звенело. Он вышел из этого мельтешения в подъезд и закурил.

Когда он перестал отвечать на звонки, дочь поехала к нему сама. 

- Па?

В ответ на тишину в горле стало кисло. Отворив дверь к нему в комнату и увидев блеснувшие из черноты отцовские глаза, Катя поняла, что предчувствие не подтвердилось. 

В первое время она тихо и взволнованно говорила в трубку:

- Уже месяц лежит…

Позже это сменилось на ставшее вскоре привычным:

- Поеду к отцу.

Она приезжала, перетирала все его книги сухой тряпкой, разговаривала с ним, стараясь заполнить словами как можно больше тишины: вчера, представляешь, приходим из школы, а Нина мне говорит «Мам, а нас теперь про бога будут учить», я переспросила, оказывается, у них уроки православного воспитания вводят с этого года, даже не знаю, что теперь делать, с четвертого класса голову морочить собираются. Па, я все в холодильник положила, сосиски сваришь себе, там хлеб еще, сыр плавленный, не оставляй, как в прошлый раз, поешь, ладно? Я поехала, у Нины сегодня четыре урока, в понедельник буду.

Сквозь штору в комнату врывался свет. Он проснулся, скинул одеяло, резво свесил ноги с кровати и вдруг замер: все вокруг него было иначе, словно изменилась сама плотность воздуха. Он огляделся - все предметы, способные хоть что-то отражать, искрились светом, глаза обожгло тысячей солнечных сгустков. От глубоких теней вещи казались очерченными, будто выпуклыми. Ему захотелось взять книгу с полки, ощутить ее тяжесть, шершавость обложки, сухость страниц. 

В коридоре звякнул дверной замок, заскрипела паркетная доска. Катя вошла в комнату бодро тараторя:

- Па, привет! Ну ты как? Я тебе вот лампочку купила, - дочь достала из сумки картонную упаковку. - А то я подумала - ну сколько можно! - Она замедлила шаг и остановилась.

Отложив книгу в сторону, отец молча забрал невесомую коробочку из Катиной отяжелевшей ладони. Свет в соединенном санузле перегорел месяц назад, но он все равно давно его не включал - сходить в туалет можно и в темноте. Умывался он редко. 

Когда свет зажегся, он осторожно огляделся. В ванной был порядок. Зеркало, старательно начищенное Катей, отразило неприглядную реальность: футболка мято болталась на острых плечах, кожа на шее обвисла, подбородок порос клочьями темно-каштановой бороды. Он облизнул сухие губы. Острый нос, родинка под левым веком. Глаза. 

Катя тихо, стараясь не выдать своего движения, подошла к окну и отвела рукой штору. Зима в этом году выдалась странная. Ночью лил дождь, а к утру все заледенело и теперь отражало солнце - света было столько, сколько, казалось, просто не мог вместить в себя мир. 

- Кать, а бритва моя где? - прокричал отец из ванной. Штора в Катиной руке натянулась и пошла складками.

- Я ее в ремонт отнесла… - пробормотала она, а потом вдохнув, крикнула - я ее в ремонт отнесла! Завтра заберу.

Спиной она почувствовала, что отец остановился в дверном проеме. 

- Ты скажи мне адрес, я сам заберу.