Море. Поезд.

Южный Таганрог в начале ноября выглядит как Москва три недели назад - еще относительно тепло, еще немного желтого на деревьях, воздух звонкий, но теплый. Ноябрьский Таганрог щемяще-безысходный, я бы сказала - пронзительно, но именно за это, если честно, я его и люблю. Мы приехали и я залегла с температурой почти на всю неделю, но один раз мы все-таки выбрались к морю поснимать.Таганрогское море - это одиночество в чистом виде, вселенная и ты - и никакой надежды ни на что. Здесь ты чувствуешь себя на каком-то, не знаю, печальном рубеже, причем всякий раз - и осенью, и зимой и даже, хотя и не так сильно, летом. Ослепительно бьет солнце, по пляжу, среди кирпичей, бутылок и поваленных недавним ураганом зонтиков прогуливаются местные бабушки и мамы с детьми, подростки фотографируются на волнорезах и пронзительно кричат чайки. С пляжа уходит, взбираясь по бетонной дорожке, дедушка. Громко, без наушников, слушает радио в телефоне: ведущая бодрым голосом говорит о счастье. И море накатывает - шшшшш-шлеп - бьется о волнорез.
Когда мы уезжали, на вокзале увидели толпу военчиков - нам на них удивительно везет. Памятуя о прошлых путешествиях в их компании, когда один слушал на весь вагон грустные песни о маме и девчонке, которая ждет, а другой настойчиво просил у Славы гитару, я протяжно вздохнула. Не переживай, сказал Слава, шанс, что они окажутся в нашем вагоне ничтожно мал. 
В вагоне военчики разместились вокруг нашего плацкартного купе, а один затесался в наш отсек на боковое. Остальные три места занимали бабушки. Из армии? - спросила одна. Тот пожаловался: В командировку отправили. 27 дней до дома, а отправили в командировку. Одна протянула ему яблоко: на вот, только помой, я не мыла. Тот засунул яблоко на верх к одеялам и так и не съел - проспал всю дорогу. Вот они, военчики, в шесть утра сошли в Мичуринске.
Первая бабушка, кудрявая и улыбчивая, играла в добрую, другая в циничную, а третья мазала ноги мумиё, охала и печально и словоохотливо рассуждала о жизни. Рассказывала про первого мужа-офицера, которого она бросила, потому что тот гулял. Красивый был! Это я сейчас понимаю, говорит, что надо было терпеть. Терпела же как-то, ну и продолжала бы себе. Вот пять лет назад поехала за документами на родину, а там он. А, он и не узнал тебя небось, говорит циничная. Ну почему не узнал. Узнал. Прощения просил и руки целовал, хотел со мной уехать, люблю, говорит, тебя и сына. А чего плакал, спрашивает циничная, жизнь не сложилась? Если плакал, то наверное, не сложилась. А раз не сложилась, то и конечно хотел уехать. Только чего теперь плакать. А рассказчица продолжает: ну а я ему говорю, родненький, куда же я тебя возьму! Как я мужу-то объясню? Мне же тебя прятать придется, а куда? Сынок, конечно, хотел, чтобы папка поехал. А муж-то второй у меня теперь уж и помер.
Циничная с утра пыталась угостить нас яйцами и кофе, а на прощание - у самой внуки того же возраста - пожелала счастья. Кудрявая пошла к выходу самой первой, а рассказчица, тяжело ступая, ушла последней, не попрощавшись, но спустя десять минут грустно приковыляла обратно за забытой клюкой. 
Раньше я не любила плацкарты, впрочем как и купе, а теперь вот думаю, что впредь надо брать с собой если не камеру, то точно диктофон. И потом пускать запись - военчики-бабушки-стук колес-военчики-бабушки-стук колес-дверь в тамбур-детский плач-военчики-бабушки-стук колес...